Лундстрем Олег Леонидович - король джаза

В огромном зале под ослепительным светом люстр танцуют красивые счастливые пары. Медленное танго сменяется быстрым фокстротом, и кружится в вихре музыки зал. В едином порыве, едином вздохе восторга и ликования – молодость, свобода, мечты... В 47-м, когда весь мир танцевал под джаз, член политбюро А.Жданов произнес: "Саксофон страшнее финского ножа". И потому таких залов и такой музыки тогда в нашей стране не было. Но полулегально рядом с надеждой на счастливое будущее “шагал” джаз – музыка особой магии и гармонии, доступная и демократичная.

Впрочем, "Веселые ребята" Л.Утесова тоже помогали "строить и жить". Но то было официальное исключение, так сказать, прецедент. Не случись оно, неизвестно, как бы сложилась в России судьба классика джаза Олега Леонидовича Лундстрема, чьи концерты сегодня, как и более чем полвека назад, проходят при полном аншлаге.

  ... В маленькой московской квартирке "хрущобе" каждый день, между концертами и репетициями, он пишет новые оркестровые пьесы, композиции, аранжировки. Рабочий кабинет до предела скромен: рояль и письменный стол – все, что необходимо для творчества. На стене – международные и отечественные дипломы, грамоты. Вот одна из них: “Российское издание Книги рекордов Гиннесса свидетельствует, что камерный оркестр джазовой музыки, основанный О.Л. Лундстремом в 1934 году, является старейшим джазовым оркестром России”.

– Олег Леонидович, как же удалось на протяжении шестидесяти лет не потерять коллектив, пережить такие трудные годьы и не просто пережить, а сохранить в коллективе психологический комфорт и здоровье, без чего невозможно творчество?

– Откровенно говоря, я об этом никогда не думал. Мы вместе потому, что любим свою профессию, а конкретно – музыку, которой служим верой и правдой. А жизнь без проблем не бывает, она все время движется по синусоиде: иногда взлеты, иногда провалы, иногда радости, иногда неприятности.

– Интересно, почему у вас возник образ синусоиды, вы – музыкант, композитор, дирижер – могли бы употребить, к примеру, сравнение с тональностью, мажорной или минорной.

– Точно подметили. По своей первой профессии я инженер-архитектор. И об этом мне никогда не удается забыть, всегда находится место для приложения каких-то знаний и умений – и на даче, и дома. В этой комнате когда-то роялю было очень тесно, поэтому мне пришлось разобрать одну стену. По-моему, неплохой интерьер получился. Этой профессией я обязан городам Харбину, а потом Шанхаю, где закончил французский политехнический институт.

– А почему французский?

– Другого там не было, мы жили на территории французской концессии.

– А как вы оказились в Шанхае?

– Туда мы переехали с семьей из Харбина в 1936 году. Многие русские потянулись в этот многомиллионный интернациональный город после оккупации Маньчжурии японцами. Каждый пытался как-то устроиться, найти свое место. И у меня были метания, сомнения в правильности выбора, даже в газете какое-то время работал, все казалось, что надо настоящим делом заниматься, пока не понял, что музыка и есть настоящее дело. Я заканчивал институт и все свое свободное время отдавал джазу. Наш юношеский энтузиазм и любовь к музыке в итоге принесли популярность. За три года мы стали лучшим оркестром города, нас приглашали играть в фешенебельный танцевальный зал, вмещающий несколько тысяч человек.

– Существует стереотип, что джаз – это дрыганье ногами под музыку. Но на самом деле... Помню проникновенные строчки стихотворения “И когда тихий блюз из скорбящей дути саксофона мерцающий звук сквозь широты до нас донесет, мне сыграет пластинка "Автопортрет" Эллингтона...”

– С Дюка Эллингтона все и началось. Его оркестр в Харбине был тогда никому не известен, я случайно наткнулся на его пластинку, готовясь к какой-то студенческой вечеринке. И интуитивно понял – здесь что-то особенное. Эта музыка не для ног, а для души. Постарался ее воспроизвести, а потом, где-то после года репетиций мы уже создали оркестр.

– И у вас не было никакого музыкального образования?

– В Харбине я закончил музыкальный техникум. Но мы жили в такое время, когда в любой интеллигентной семье считалось, что дети должны владеть каким- нибудь инструментом. Была традиция собираться вместе – поговорить, попеть, поиграть сонаты, пьесы в трио, квартетах. Многие учились музыке...

- Признаюсь, я лишь недавно узнала, что Харбин был когда-то русским городом...

– Это понятно, ведь и после революции в России еще долго в Харбине сохранялся прежний уклад жизни, это был своего рода осколок российской империи.

"Милый город, горд и строен,
Будет день такой,
Что не вспомнить, что построен
Русской ты рукой",

– написал в начале века поэт Арсений Несмелов. Помню названия улиц: Аптекарская, Конная, Ямская. Город был детищем КВЖД (Китайской Восточной железной дороги). Предполагалось, что восемьдесят лет тут будут действовать законы российской империи. Кстати, многих привилегий, которые были здесь для рабочих и служащих, в самой России не знали: бесплатное медицинское обслуживание, бесплатный проезд по дороге, первые такси на Дальнем Востоке появились тоже здесь. Отец по контракту устроился на КВЖД и привез всю нашу семью из Читы, родины моей матери. Мне тогда было 5 лет.

– После второй мировой войны вы вернулись в Россию, а могли бы, как многие русские, эмигрировать из Китая в США, Бразилию, Европу...

– Отказаться от Родины? Мне просто это в голову не приходило. Когда в 41-м началась война, весь наш оркестр подал заявление в советское генеральное консульство об отправке добровольцами на фронт. Но прошел месяц, два, немцы уже к Смоленску подходят, а ответа нет. Тогда мы снова заявление написали, только теперь уже под ним стояли подписи ста человек. С ним меня молодежь делегировала к генеральному консулу Ерофееву. Он прочитал заявление, пристально посмотрел на меня и сказал: "Молодцы ребята!" Потом помолчал и продолжил: "Передай всем, что здесь вы нужнее". Только в 1947 году нашему оркестру выдали визы для въезда в Россию, и мы всем составом приехали в Казань. Почему туда? Чтобы дальше учиться, в Казани была консерватория.

– Олег Леонидович, судьба каждого человека неповторима, но к одним она бывает милостива, и других "награждает" тяжелейшими испытаниями. У вас нет ощущения, что вас хранила судьба?

– Наверное. Сейчас кажется невероятным, что мы в Казани играли джаз, когда он был запрещен. Конечно, наш репертуар "чистили", какие-то произведения снимали, но этим все и ограничивалось. И если бы мы были в Москве или Ленинграде, не известно, чтобы случилось бы с нами.

И еще одним я обязан судьбе. Во время войны в Шанхае свирепствовали эпидемии тифа и холеры. И я переболел двумя тифами – брюшным и паратифом. Чудом и маминой заботой спасся. Она хирургической медсестрой работала и выходила меня, забрав из больницы домой. С тех пор у меня, как я люблю говорить, аллергия к лекарствам. При простудах никогда не слушаюсь свою жену, Галину Алексеевну, когда она предлагает аспирин, всегда говорю, давай чай с малиной.

– Вы много работаете, гастролируете с оркестром. Что позволяет вам сохранить бодрость?

– Вот ведь как бывает: в 32 года я чувствовал себя стариком, а сейчас мне 79 и я ощущаю себя молодым. Даже не знаю, почему. Может быть, кровь моя "виновата", чего в ней только не намешано. До сих пор не пойму, кто я по национальности – то ли швед, то ли русский, то ли грек, то ли украинец. А возможно, сохранить форму мне помог спорт. В юности занимался академической греблей, потом теннисом, плаванием. До сих пор плавать обожаю, а теннис пришлось бросить – в Казани ни одного корта не было. Зато сформировалась привычка расслабляться минут на десять. В консерватории я учился на композиторском факультете и одновременно изучал симфоническое дирижирование, а вечерами работал в опере. Утром репетиция, затем консерватория, после нее – снова театр, потом опять занятия, а вечером – спектакль. Мне было достаточно на десять минут "отключиться" в кресле, чтобы снова почувствовать себя в форме. Конечно, сейчас годы берут свое. Больше всего утомляют не концерты, а репетиции, но "десять минут" меня, как и прежде, спасают, да еще чашка крепкого горячего чая.

– Некоторые врачи считают, что крепкий чай вреден для здоровья.

– Вздор. Они, например, говорят, что пища должна быть диетической. А я без специй свой стол не представляю и этой страстью "заразил" не только жену, но и знакомых. И ничего – пока никаких неприятностей с желудком.

– Олег Леонидович, что-то вы не очень доверяете эскулапам...

– Весь в маму. Ей было уже за восемьдесят, когда один врач пытался измерить ей давление. "Да оставьте меня в покое, дайте спокойно умереть, чтобы не знала, от чего", – сказала она. Врач задумался и произнес: "Большая мудрость в ваших словах".

– На Востоке считают, что восемьдесят лет – возраст мудрецов. А вы себя считаете мудрым?

– Я об этом никогда не думал, мудрый я или глупый, здоровый или больной. Лучше спросите у какого-нибудь психолога, что за человек этот Лундстрем. Интересно, что он ответит?

– Я уже заранее знаю его ответ. Он скажет, что вы – счастливый человек ...

Рояль, письменный стол, листы партитуры. Музыка, жизнь, судьба. И в этой яркой судьбе, как в симфонии, соединились возвышенное и земное, величие и простота.

Народный артист России Олег Леонидович Лундстрем – человек-легенда. Его имя в мировой классике джаза стоит рядом с именами Эллингтона, Гершвина, Миллера, Армстронга... Созданный им оркестр стал национальной гордостью России, и свет его славы затмевает многие популярные зарубежные "биг-бэнды". Недавно оркестр О. Лундстрема отметил шестидесятилетие. А скоро – еще один праздник, восьмидесятилетие самого маэстро.  

Счастья, здоровья и долгих, долгих творческих лет вам, Олег Леонидович!

Беседовала Надежда ОСЬМИНИНА